Неточные совпадения
— Я очень рада, что уговорила его завтра собороваться, — говорила она, сидя в кофточке пред своим складным зеркалом и расчесывая частым гребнем мягкие душистые волосы. — Я никогда не видала этого, но
знаю,
мама мне говорила, что тут молитвы об исцелении.
— Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар. Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты
знаешь, что положение Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у нее нет. Мы вчера говорили с
мама и с Арсением (так она звала мужа сестры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно невозможно. С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
— Я говорил вам, что
мама! — кричал он гувернантке. — Я
знал!
― Никогда,
мама, никакой, — отвечала Кити, покраснев и взглянув прямо в лицо матери. — Но мне нечего говорить теперь. Я… я… если бы хотела, я не
знаю, что сказать как… я не
знаю…
—
Мама, — сказала она, вспыхнув и быстро поворачиваясь к ней, — пожалуйста, пожалуйста, не говорите ничего про это. Я
знаю, я всё
знаю.
— А Господь его ведает, батюшка. Проявился у нас жид какой-то; и отколе его принесло — кто его
знает? Вася, иди, сударик, к
маме; кш, кш, поскудный!
Он всегда говорил, что на мужике далеко не уедешь, что есть только одна лошадь, способная сдвинуть воз, — интеллигенция. Клим
знал, что интеллигенция — это отец, дед,
мама, все знакомые и, конечно, сам Варавка, который может сдвинуть какой угодно тяжелый воз. Но было странно, что доктор, тоже очень сильный человек, не соглашался с Варавкой; сердито выкатывая черные глаза, он кричал...
«
Мама хочет переменить мужа, только ей еще стыдно», — догадался он, глядя, как на красных углях вспыхивают и гаснут голубые, прозрачные огоньки. Он слышал, что жены мужей и мужья жен меняют довольно часто, Варавка издавна нравился ему больше, чем отец, но было неловко и грустно
узнать, что
мама, такая серьезная, важная
мама, которую все уважали и боялись, говорит неправду и так неумело говорит. Ощутив потребность утешить себя, он повторил...
— Просто — тебе стыдно сказать правду, — заявила Люба. — А я
знаю, что урод, и у меня еще скверный характер, это и папа и
мама говорят. Мне нужно уйти в монахини… Не хочу больше сидеть здесь.
— Отец мой несчастливо в карты играл, и когда, бывало, проиграется, приказывает
маме разбавлять молоко водой, — у нас было две коровы.
Мама продавала молоко, она была честная, ее все любили, верили ей. Если б ты
знал, как она мучилась, плакала, когда ей приходилось молоко разбавлять. Ну, вот, и мне тоже стыдно, когда я плохо пою, — понял?
— Да,
мама, — об этом излишне говорить. Ты
знаешь, я очень уважаю Тимофея Степановича.
— Павля все
знает, даже больше, чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с
мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки.
Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей не нравится, что папа знаком с другими дамами и с твоей
мамой; она не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
— «
Мама, — отвечает ей, — не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим
знать того, а если бы захотели
узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай».
—
Мама мне вдруг передала сейчас, Алексей Федорович, всю историю об этих двухстах рублях и об этом вам поручении… к этому бедному офицеру… и рассказала всю эту ужасную историю, как его обидели, и,
знаете, хоть
мама рассказывает очень нетолково… она все перескакивает… но я слушала и плакала. Что же, как же, отдали вы эти деньги, и как же теперь этот несчастный?..
— Да ведь не могла же я
знать, что он придет с укушенным пальцем, а то, может быть, вправду нарочно бы сделала. Ангел
мама, вы начинаете говорить чрезвычайно остроумные вещи.
—
Знаю, я только для красоты слога сказал. И
маму вы никогда не обманывайте, но на этот раз — пока я приду. Итак, пузыри, можно мне идти или нет? Не заплачете без меня от страха?
—
Мама, я совсем не
знала, что он подходит, я вовсе не от него в эту комнату захотела переехать.
—
Мама, ради Бога, принесите корпию; корпию и этой едкой мутной воды для порезов, ну как ее зовут! У нас есть, есть, есть…
Мама, вы сами
знаете, где стклянка, в спальне вашей в шкапике направо, там большая стклянка и корпия…
— Я
знаю, что вы спешите в острог, — резко проговорила Лиза, — а вас два часа задержала
мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала.
Аня(задумчиво). Шесть лет тому назад умер отец, через месяц утонул в реке брат Гриша, хорошенький семилетний мальчик.
Мама не перенесла, ушла, ушла без оглядки… (Вздрагивает.) Как я ее понимаю, если бы она
знала!
— Да ведь ты хорошо
знаешь, что я никогда не приглашаю Хины; я в дела
мамы не вмешиваюсь.
А только
мама теперь боится,
знаешь чего…
— Вы
знаете, за что
мама сегодня так рассердилась на вас? — спрашивала Надежда Васильевна, когда он уходил домой.
— Право,
мама, я вас не
узнаю совсем, — говорила Надежда Васильевна, — с чего вы взяли, что я непременно должна выходить за Привалова замуж?
— Да… но при теперешних обстоятельствах… Словом, вы понимаете, что я хочу сказать. Мне совсем не до веселья, да и папа не хотел, чтобы я ехала. Но вы
знаете, чего захочет
мама — закон, а ей пришла фантазия непременно вывозить нынче Верочку… Я и вожусь с ней в качестве бонны.
— И хорошо сделали, потому что, вероятно,
узнали бы не больше того, что уже слышали от
мамы. Городские слухи о нашем разорении — правда… В подробностях я не могу объяснить вам настоящее положение дел, да и сам папа теперь едва ли
знает все. Ясно только одно, что мы разорены.
— А я
знаю! — кричала она в озлоблении. — Я
знаю, что и вы такие же, как и я! Но у вас папа,
мама, вы обеспечены, а если вам нужно, так вы и ребенка вытравите,многие так делают. А будь вы на моем месте, — когда жрать нечего, и девчонка еще ничего не понимает, потому что неграмотная, а кругом мужчины лезут, как кобели, — то и вы бы были в публичном доме! Стыдно так над бедной девушкой изголяться, — вот что!
— Да, нет, я ничего не
знаю, — поспешно проговорила она. — Но мне хотелось бы, чтоб делалось что-нибудь особенное, чтобы уже наверное спасти Володю.
Мама с ума сойдет, если он умрет.
Я послушно спустился за
мамой; мы вышли на крыльцо. Я
знал, что они все там смотрят теперь из окошка.
Мама повернулась к церкви и три раза глубоко на нее перекрестилась, губы ее вздрагивали, густой колокол звучно и мерно гудел с колокольни. Она повернулась ко мне и — не выдержала, положила мне обе руки на голову и заплакала над моей головой.
Мало того: Лиза уверяет о какой-то развязке «вечной истории» и о том, что у
мамы о нем имеются некоторые сведения, и уже позднейшие; сверх того, там несомненно
знают и про письмо Катерины Николаевны (это я сам приметил) и все-таки не верят его «воскресению в новую жизнь», хотя и выслушали меня внимательно.
— А я и сама не
знаю, только много чего-то. Наверно, развязка «вечной истории». Он не приходил, а они имеют какие-то о нем сведения. Тебе не расскажут, не беспокойся, а ты не расспрашивай, коли умен; но
мама убита. Я тоже ни о чем не расспрашивала. Прощай.
— Мне-то не
знать? Да я же и нянчила этого ребенка в Луге. Слушай, брат: я давно вижу, что ты совсем ни про что не
знаешь, а между тем оскорбляешь Андрея Петровича, ну и
маму тоже.
— Совсем нет, не приписывайте мне глупостей.
Мама, Андрей Петрович сейчас похвалил меня за то, что я засмеялся; давайте же смеяться — что так сидеть! Хотите, я вам про себя анекдоты стану рассказывать? Тем более что Андрей Петрович совсем ничего не
знает из моих приключений.
— Как не
знать! Мы уже с
мамой целовались.
— Полно, Лиза, не надо, ничего не надо. Я — тебе не судья. Лиза, что
мама? Скажи, давно она
знает?
Впрочем, в встрече его с нею и в двухлетних страданиях его было много и сложного: «он не захотел фатума жизни; ему нужна была свобода, а не рабство фатума; через рабство фатума он принужден был оскорбить
маму, которая просидела в Кенигсберге…» К тому же этого человека, во всяком случае, я считал проповедником: он носил в сердце золотой век и
знал будущее об атеизме; и вот встреча с нею все надломила, все извратила!
Я
знал, что они там, то есть
мама и Лиза, и что Татьяна Павловна уже ушла.
Но, к счастию, вдруг вошла
мама, а то бы я не
знаю чем кончил. Она вошла с только что проснувшимся и встревоженным лицом, в руках у ней была стклянка и столовая ложка; увидя нас, она воскликнула...
—
Знает, да не хочет
знать, это — так, это на него похоже! Ну, пусть ты осмеиваешь роль брата, глупого брата, когда он говорит о пистолетах, но мать, мать? Неужели ты не подумала, Лиза, что это —
маме укор? Я всю ночь об этом промучился; первая мысль
мамы теперь: «Это — потому, что я тоже была виновата, а какова мать — такова и дочь!»
Она
знала мою квартиру потому, что раз когда-то, по поручению
мамы, заходила ко мне.
Для чего так сделал — не
знаю, но если б даже
мама подглядела, что я выхожу, и заговорила со мной, то я бы ответил ей какой-нибудь злостью.
Но
мама поблагодарила и чашку не взяла: как
узнал я после, она совсем тогда не пила кофею, производившего у ней сердцебиение.
— Да я затем и призвал тебя, и
знаешь, — улыбнулся он весело, — я уж боялся, что ты простил мне
маму за Герцена или за какой-нибудь там заговоришко…
Я тогда бросил все, и
знай, мой милый, что я тогда разженился с твоей
мамой и ей сам заявил про это.
— Я не
знаю, что выражает мое лицо, но я никак не ожидал от
мамы, что она расскажет вам про эти деньги, тогда как я так просил ее, — поглядел я на мать, засверкав глазами. Не могу выразить, как я был обижен.
— Ничего я и не говорю про мать, — резко вступился я, —
знайте,
мама, что я смотрю на Лизу как на вторую вас; вы сделали из нее такую же прелесть по доброте и характеру, какою, наверно, были вы сами, и есть теперь, до сих пор, и будете вечно…
Но меня мигом остановили. Повторяю: я не
знал об их уговоре насчет
мамы и Макара Ивановича; меня же по прежним делам, уж конечно, они считали способным на всякий скандал в этом роде.
— Ах, как жаль! Какой жребий!
Знаешь, даже грешно, что мы идем такие веселые, а ее душа где-нибудь теперь летит во мраке, в каком-нибудь бездонном мраке, согрешившая, и с своей обидой… Аркадий, кто в ее грехе виноват? Ах, как это страшно! Думаешь ли ты когда об этом мраке? Ах, как я боюсь смерти, и как это грешно! Не люблю я темноты, то ли дело такое солнце!
Мама говорит, что грешно бояться… Аркадий,
знаешь ли ты хорошо
маму?
— О, по крайней мере я с ним вчера расплатился, и хоть это с сердца долой! Лиза,
знает мама? Да как не
знать: вчера-то, вчера-то она поднялась на меня!.. Ах, Лиза! Да неужто ты решительно во всем себя считаешь правой, так-таки ни капли не винишь себя? Я не
знаю, как это судят по-теперешнему и каких ты мыслей, то есть насчет меня,
мамы, брата, отца…
Знает Версилов?
— Да мало того, я и сама такая же; я тебя во всем поняла.
Знаешь ли ты, что и
мама такая же?